Дмитрий Кедрин

                                   Зодчие

----------------------------------------------------------------------------
     М., Правда, 1990
----------------------------------------------------------------------------

                         Как побил государь
                         Золотую Орду под Казанью,
                         Указал на подворье свое
                         Приходить мастерам.
                         И велел благодетель, -
                         Гласит летописца сказанье, -
                         В память оной победы
                         Да выстроят каменный храм.
                         И к нему привели
                         Флорентийцев,
                         И немцев,
                         И прочих
                         Иноземных мужей,
                         Пивших чару вина в один дых.
                         И пришли к нему двое
                         Безвестных владимирских зодчих,
                         Двое русских строителей,
                         Статных,
                         Босых,
                         Молодых.
                         Лился свет в слюдяное оконце,
                         Был дух вельми спертый.
                         Изразцовая печка.
                         Божница.
                         Угар и жара.
                         И в посконных рубахах
                         Пред Иоанном Четвертым,
                         Крепко за руки взявшись,
                         Стояли сии мастера.
                         "Смерды!
                         Можете ль церкву сложить
                         Иноземных пригожей?
                         Чтоб была благолепней
                         Заморских церквей, говорю?"
                         И, тряхнув волосами,
                         Ответили зодчие:
                         "Можем!
                         Прикажи, государь!"
                         И ударились в ноги царю.

                         Государь приказал.
                         И в субботу на вербной неделе,
                         Покрестясь на восход,
                         Ремешками схватив волоса,
                         Государевы зодчие
                         Фартуки наспех надели,
                         На широких плечах
                         Кирпичи понесли на леса.

                         Мастера выплетали
                         Узоры из каменных кружев,
                         Выводили столбы
                         И, работой своею горды,
                         Купол золотом жгли,
                         Кровли крыли лазурью снаружи
                         И в свинцовые рамы
                         Вставляли чешуйки слюды.

                         И уже потянулись
                         Стрельчатые башенки кверху.
                         Переходы,
                         Балкончики,
                         Луковки да купола.
                         И дивились ученые люди,
                         Зан_е_ эта церковь
                         Краше вилл италийских
                         И пагод индийских была!

                         Был диковинный храм
                         Богомазами весь размалеван,
                         В алтаре,
                         И при входах,
                         И в царском притворе самом.
                         Живописной артелью
                         Монаха Андрея Рублева
                         Изукрашен зело
                         Византийским суровым письмом...

                         А в ногах у постройки
                         Торговая площадь жужжала,
                         Торовато кричала купцам:
                         "Покажи, чем живешь!"
                         Ночью подлый народ
                         До креста пропивался в кружалах,
                         А утрами истошно вопил,
                         Становясь на правеж.

                         Тать, засеченный плетью,
                         У плахи лежал бездыханно,
                         Прямо в небо уставя
                         Очесок седой бороды,
                         И в московской неволе
                         Томились татарские ханы,
                         Посланцы Золотой,
                         Переметчики Черной Орды.

                         А над всем этим срамом
                         Та церковь была -
                         Как невеста!
                         И с рогожкой своей,
                         С бирюзовым колечком во рту, -
                         Непотребная девка
                         Стояла у Лобного места
                         И, дивясь,
                         Как на сказку,
                         Глядела на ту красоту...

                         А как храм освятили,
                         То с посохом,
                         В шапке монашьей,
                         Обошел его царь -
                         От подвалов и служб
                         До креста.
                         И, окинувши взором
                         Его узорчатые башни,
                         "Лепота!" - молвил царь.
                         И ответили все: "Лепота!"
                         И спросил благодетель:
                         "А можете ль сделать пригожей,
                         Благолепнее этого храма
                         Другой, говорю?"
                         И, тряхнув волосами,
                         Ответили зодчие:
                         "Можем!
                         Прикажи, государь!"
                         И ударились в ноги царю.

                         И тогда государь
                         Повелел ослепить этих зодчих,
                         Чтоб в земле его
                         Церковь
                         Стояла одна такова,
                         Чтобы в Суздальских землях
                         И в землях Рязанских
                         И прочих
                         Не поставили лучшего храма,
                         Чем

Дождик сеет, сеет, сеет,
С полуночи моросит,
Словно занавес кисейный
За окошками висит.

А в лесу кричат кукушки,
Обещая долгий век,
Мне не грустно и не скучно,
Я счастливый человек.

Из открытой настежь двери
Пахнет глиной и травой,
А кукушкам я не верю -
Врать кукушкам не впервой,

Да и что считать без толку,
Лишним годом дорожить?
Ну, не долго, так не долго,
Лишь бы счастливо прожить.

Так прожить, чтоб всё, что снится,
Всё сбывалось наяву,
Так прожить, чтоб петь, как птица,
Так прожить, как я живу.

«Хорони, хорони меня, ветер...»
Хорони, хорони меня, ветер!
Родные мои не пришли,
Надо мной блуждающий вечер
И дыханье тихой земли.

Я была, как и ты, свободной,
Но я слишком хотела жить.
Видишь, ветер, мой труп холодный,
И некому руки сложить.

Закрой эту черную рану
Покровом вечерней тьмы
И вели голубому туману
Надо мною читать псалмы.

Чтобы мне легко, одинокой,
Отойти к последнему сну,
Прошуми высокой осокой
Про весну, про мою весну.

Декабрь 1909
Киев

Одно из моих любимых
Из какой- то другой, мирной жизни.

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза, —
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

1909 г. Мандельштам