Письмо XXVI

(1) Зачем предполагать, что Дэвачен — однообразное состояние, только по той причине, что какое-то одно мгновение земного чувствования сохраняется бесконечно долго — растягивается, так сказать, на эоны? Это не так, не может быть так. Это было бы против всех аналогий и противоречило бы закону следствий, согласно которому результаты соразмерны предпосланным энергиям. Чтобы уяснить это, вы должны помнить, что имеются две области проявлений причинности, а именно: объективная и субъективная. Так, более грубые энергии, те, что действуют в более густом или уплотнённом состоянии материи, проявляются объективно в физической жизни, а именно в виде каждой новой рождающейся личности, включаемой в великий цикл эволюционирующей индивидуальности. Нравственная и духовная деятельность обретают собственную сферу следствий в «Дэвачене». Например: пороки, физические влечения и т.д., скажем, философа могут привести к рождению нового философа, короля, купца, богатого эпикурейца или любого другого человека, склад личности которого будет неизбежным следствием преобладающих наклонностей этого существа в предыдущем рождении. Бэкон, например, которого поэт назвал:

«Мудрейший, величайший, мелочнейший из людей»* —
мог бы снова появиться в следующем воплощении алчным ростовщиком с выдающимися умственными способностями. Но моральные и духовные качества прежнего Бэкона также должны найти себе поприще, на котором их энергии могли бы развернуться. Дэвачен и есть такое поприще. Следовательно, все великие планы моральных преобразований, интеллектуальных и духовных исследований абстрактных принципов природы, все божественные устремления — получат в Дэвачене осуществление: и абстрактная сущность, прежде известная как великий Канцлер, будет задействована в этом внутреннем мире, им же самим уготовленном, живя в нём если и не совсем так, чтоб это можно было назвать сознательным существованием, то по крайней мере испытывая сон настолько живой и реальный, что никакая реальная жизнь не могла бы сравниться с ним. И «сон» этот длится — до тех пор, пока Карма в этом направлении наконец не исчерпается; тогда пульсирующая сила достигает краёв своего циклового резервуара, и существо продвигается в следующую область причин. Область эта может оказаться в том же самом мире, что и раньше, или же в другом, в соответствии с тем, насколько продвинулась данная сущность по неизбежным малым и большим кругам человеческого развития.

Итак, как же могли вы подумать, что «только одно мгновение из пережитого на земле избирается для увековечения»? Совершенно верно, «мгновение» это длится от начала и до самого конца; но ведь оно длится именно как основной тон всей гармонии, определённый тон известной высоты, вокруг которого группируются и развёртываются — в развивающихся вариациях мелодии и в виде бесконечных вариаций на тему — все устремления, желания, надежды, мечты, которые хотя бы раз промелькнули в мозгу сновидца в течение его жизни в связи с этим особым «мгновением», но так и не нашли себе претворения на земле, и которые он видит теперь полностью осуществлёнными во всей их яркости в Дэвачене, даже и не подозревая, что вся эта блаженная действительность — лишь порождение его собственного воображения, следствие умственных причин, созданных им самим.

Нет, в Дэвачене нет ни часов, ни хронометров, хотя весь Космос — это, в известном смысле, гигантский хронометр. Также и мы, смертные, — ici bas même* — не очень-то или вообще не обращаем внимание на время в периоды счастья и блаженства и считаем их всегда слишком краткими, — но это обстоятельство нисколько не мешает нам тем не менее наслаждаться этим счастьем, когда оно действительно приходит. Не мелькала ли у вас мысль о такой малой возможности, что, быть может, именно потому, что их чаша блаженства полна до краёв, обитатели Дэвачена теряют «всякое чувство времени»; и что это нечто такое, чего нет у попавших в Авичи; хотя пребывающий в Авичи, равно как и обитатель Дэвачена, не имеет понятия о времени — в смысле нашего земного исчисления промежутков времени?

В этой связи могу также напомнить вам*, что время есть нечто всецело созданное нами самими; и что тогда как краткий миг сильнейшей агонии может казаться одному человеку, даже на земле, целой вечностью, — для другого, более счастливого, часы, дни, а иногда и годы могут проноситься как краткое мгновение; и что, наконец, из всех наделённых чувствами и сознанием существ на земле человек — единственное животное, которое обращает внимание на время, хотя это не делает его ни счастливее, ни мудрее. Как же тогда могу я объяснить вам то, что вы не можете почувствовать, раз вы, по-видимому, неспособны это уразуметь? Конечные уподобления непригодны для выражения абстрактного и бесконечного; равно как и объективное не может отразить субъективное. Чтоб понять блаженство Дэвачена или же ужасы Авичи, вы должны вместить их — как это делаем мы. Западному критическому идеализму ещё предстоит узнать разницу между истинным бытием сверхчувственных объектов и туманной субъективностью тех представлений, к которым он их свёл. Время не есть понятие производное, а потому не может быть ни доказано, ни анализируемо, согласно методам поверхностной философии. И пока мы не научимся преодолевать эти отрицательные последствия указанного метода вывода заключений в соответствии с учениями так называемой «системы чистого разума», а также различать между содержанием и формой наших знаний о чувственных объектах, нам никогда не прийти к верным, точным заключениям. Рассматриваемые соображения, которые я отстаиваю, несмотря на ваши (вполне естественные) неверные представления, — убедительное доказательство узости и даже ошибочности этой «системы чистого (материалистического) разума». Пространство и время, — как говорит Кант, — возможно, не плод ощущений, но их регуляторы, однако лишь поскольку речь идёт о наших ощущениях на земле, но не в Дэвачене. Там мы не найдём этих априорных понятий «пространства и времени» как управляющих восприятиями обитателя Дэвачена в отношении объектов его чувств; но напротив, мы обнаружим, что именно обитатель Дэвачена по своей воле создаёт и одновременно уничтожает оба этих понятия.

Но допустим, что речь идёт не о Бэконе, Гёте, Шелли, Ховарде*, а об «общем месте», бесцветной личности без каких-либо затей, которая никогда не сталкивалась с миром настолько, чтоб дать о себе знать, — что же тогда? Просто его состояние в Дэвачене будет таким же бесцветным и тусклым, какою была его личность. Как могло бы быть иначе, раз причина и следствие равны? Но предположим, что речь идёт о чудовище порочности, чувственности, честолюбия, алчности, гордости, коварства и т.д., но которое, тем не менее, несёт в себе зачаток или зачатки чего-то лучшего, проблески более божественного свойства — куда же пойдёт оно? Указанная искра, тлеющая под грудой грязи, всё же воспрепятствует притяжению Восьмой сферы, куда попадают, чтоб быть полностью переработанными, лишь полнейшие ничтожества, «неудачи природы», чья божественная монада отделилась от пяти принципов в течение земной жизни (в предыдущем рождении или несколькими рождениями ранее — поскольку такие случаи тоже известны нам) и которые жили как бездушные человеческие существа.†† См. Исиду, т.2, с.368 и 369: слово душа обозначает здесь, конечно же, «духовную» душу, которая — всякий раз, как только она покидает человека, оставляя его «бездушным», — становится причиной того, что пятый принцип (животная душа) соскальзывает в Восьмую сферу. У таких людей, оставшихся без шестого принципа (тогда как седьмой, утеряв свой вахана (проводник), больше не может независимо существовать), пятый принцип, или животная душа, конечно же идёт вниз, «в преисподнюю». Это чудовище, а не просто бездушное животное. Оно не может быть просто уничтожено, но должно понести наказание; ибо уничтожение, т.е. полное забвение, и собственно изъятие из сознательного существования, не составляет само по себе никакого наказания, и как выразился Вольтер — «le néant ne laisse pas d'avoir du bon»*. Это не слабо мерцающая свеча, которую может задуть лёгкий ветерок, но сильная и зрелая преступная энергия, вскормленная и развившаяся в силу обстоятельств — часть из которых, возможно, действительно была ей неподвластна. Для таких натур должно существовать состояние, отвечающее Дэвачену, и таково Авичи — полная противоположность Дэвачену — превращённые западными народами в вульгарные Ад и Рай.

Осветив в достаточной мере положение в целом, я могу теперь непосредственно ответить на ваш вопрос №1. Да, несомненно, в Дэвачене имеется «смена занятий», смена постоянная, в такой же степени — и в гораздо большей, — как и в жизни любого человека, мужчины или женщины, которому случается всю свою жизнь заниматься одним и тем же, с тою только разницей, что обитателю Дэвачена его особое занятие всегда приятно и преисполняет его жизнь восторгом. Смена же здесь должна быть, ибо эта жизнь-сон есть результат, пора сбора плодов психических семян-зародышей, которые обронены с древа физического существования в минуты наших мечтаний и надежд, и проблесков блаженства и счастья, дарованных фантазией, которые заглушаются в неблагодарной общественной почве, но расцветают в розовых лучах зари Дэвачена и созревают под его вечно животворным небом. Нет никаких неудач здесь, никаких разочарований!

(3) Вы постулируете сношения между сущностями в Дэвачене, что применимо лишь к взаимоотношениям при физическом существовании. Две близкие души будут, каждая, вырабатывать свои собственные дэваченные чувства, делая другую участницей своего субъективного блаженства, но тем не менее они разобщены друг с другом, в смысле действительных взаимных сношений. Ибо какое же дружеское общение может происходить между двумя субъективными сущностями, которые даже ещё менее материальны, чем эфирное тело-тень — майяви-рупа?

(4) Дэвачен — это состояние, а не местоположение. Кама-лока, Рупа-лока и Арупа-лока — три сферы в порядке возрастающей духовности, куда различные группы субъективных сущностей притягиваются своими влечениями.

В Кама-локе (полуфизической сфере) обитают оболочки, жертвы и самоубийцы, и эта сфера разделена на бесчисленные области и подобласти, отвечающие душевному состоянию приходящих сюда в час их смерти. Это и есть прекрасная «Страна вечного лета»* спиритуалистов, горизонтами которой ограничено ви́дение их лучших провидцев — ви́дение несовершенное и обманчивое, ибо оно не дисциплинировано и не руководимо Алайя Виджняной (скрытым знанием). Кто на Западе хоть что-нибудь знает об истинном Сахалокадхату, этом таинственном Хилиокосме*, из многочисленных областей которого лишь три могут быть выданы внешнему миру — Трибхувана (три мира), а именно: Кама-, Рупа- и Арупа-лока.

Итак, из Кама-локи, в великом Хилиокосме, — недавно взятые с земли «ду́ши», как только они пробуждаются от своего посмертного оцепенения, все (кроме оболочек) следуют согласно своим влечениям — либо в Дэвачен, либо в Авичи. А эти два состояния опять-таки дифференцируются ad infinitum*, причём степени их духовности по восходящей шкале получают свои названия от тех лок, в которые они входят. Например: чувства, восприятия и способность формирования и восприятия идей у обитателей Дэвачена в Рупа-локе, конечно, будут менее субъективного свойства, нежели в Арупа-локе; и в обоих этих локах переживания субъективных сущностей в Дэвачене будут разниться не только в смысле формы, цвета, субстанции, но также и по потенциалу своего развития. Но даже самые возвышенные переживания монады в высочайшем состоянии Дэвачена в Арупа-локе (последнем из его семи состояний) — несопоставимы с тем совершенно субъективным состоянием чистой духовности, из которого монада вышла, чтоб «низойти в материю», и к которому по завершении великого цикла она должна вернуться. Также и сама Нирвана не сравнима с Паранирваной.

(5) Сознание начинает оживать после борьбы в Кама-локе у врат Дэвачена, и только после «периода созревания».